12 октября Владимиру Гуляеву исполнилось бы 95 лет. Его имя до сих пор остаётся одним из главных в истории Коми-Пермяцкого театра, служению которому он отдал более тридцати лет: актёром, режиссёром, художественным руководителем. Сегодня мы публикуем сокращённый вариант статьи 2004 года о Владимире Гуляеве театрального критика Татьяны Тихоновец.
Герой моего рассказа, Владимир Дмитриевич Гуляев, народный артист России, лауреат Государственной премии имени Станиславского, кавалер ордена «Знак почёта», в течение 30 лет руководивший Коми-Пермяцким театром, для меня – чистое воплощение национального характера.
Гуляев родился и вырос в Кудымкаре, который до сих пор считает самым красивым местом на земле. В семье было трое детей. Отчим служил зам. начальника пожарной команды. Он ушёл на фронт в 1943 году, успев усыновить Володю и народить двоих младших детей. И погиб. Остались от него галифе и гимнастёрки, которые перешивались на детей по многу раз. Остались воспоминания о том, как, расстелив на полу рулон дешёвых обоев, отчим зелёной краской вдохновенно рисовал сражения, а маленький Володя зарисовывал оставленные ему пустые места. Осталась память о том, как пел в пожарной части самодеятельный хор, а ребятишки, затаившись, слушали песни. Только вот на фотографии среди пожарников – одни женщины, мужчин совсем мало. Осталось в памяти и вечное недоедание, и мать, бившаяся изо всех сил, чтобы прокормить детей. И всё-таки, несмотря на многолетнюю нужду, детство вспоминается как счастье.
– На улице Володарского, где мы жили, были небольшие домики, где собирались старички, больше бабушки, конечно. Они одевались в свои праздничные яркие одежды, садились на завалинки и пели свои песни, большей частью грустные, протяжные. – рассказывал Владимир Дмитриевич. – Вокруг собирались жители, стояли и слушали. Это такие яркие по цвету картины, оставшиеся в памяти! Кудымкар для меня – это Красная горка, внизу пруд, чуть дальше соединяются реки Кува («мёртвая вода») и Иньва («женская вода»). Обе реки сейчас замелели, а я помню их весенние разливы. Недалеко от Кудымкара в деревне был дом бабушки, высоко, на горе. Называлось это место «шонди морос» – («на груди солнца»). Эта «солнечная грудь» заходила за горизонты, воздуху было много. Шлёпать до бабушки приходилось пешком пять километров, рос я в основном у неё, учился в национальной школе.
Тяга к искусству у Гуляева была огромная. В отрочестве он бегал на спектакли драматического театра. Денег на билеты, конечно, не было. Но здание летнего театра было дощатым, и через щели можно было одним глазом посмотреть весь спектакль. А потом попытаться разыграть его вместе с девчонками во дворе. Есть такие мальчики в России, живущие в маленьких городках, посёлках, деревнях. Откуда в них эта тяга к красоте? Пытался Гуляев учиться в лесном техникуме, но – душа не лежала. И он поступил в Кунгурское художественное училище. Окончить его помешал Берия. Готовясь к государственному перевороту, он объявил досрочный набор в армию, и вместо защиты диплома в марте 1953-го Гуляев уже был в армии, в Белоруссии.
Вернувшись домой, пошёл работать в типографию. Но, когда Алексей Павлович Белолипецкий, главный режиссёр Кудымкарского театра, набрал в студию ребят, среди них, конечно, оказался Гуляев. В конце года ему, единственному, Белолипецкий предложил войти в труппу. Дома это вызвало недовольство, слёзы матери: надо было поднимать младших брата и сестру. И снова пришлось отказаться от того, к чему он стремился. Но через год он всё-таки вступил в труппу.
Красивый, темпераментный, молодой Гуляев быстро проявился в амплуа героя. Играл много, и в классике, и в современном репертуаре. Ему было 25 лет.
И тут вдруг известие: в Ленинградском институте театра музыки и кинематографии набирается национальная студия. Трудно себе представить, что это было такое для ребят из глубинки. Единственная возможность вырваться из круга провинциального захолустья, круто изменить свою жизнь, поймать за хвост Жар-птицу! Тут Гуляеву пришлось сделать нешуточный рывок – ведь у него было всего девять классов образования. Экстерном он сдал экзамены за десятый. Но будущий его педагог Андрушкевич категорически не хотел брать на курс «перестарка». И уговаривал: «Ну зачем вам ехать в институт? Вы и так главные роли играете. И вот щель у вас тут между резцами. И вообще вы уже как актёр сформировались». Наконец сдался: «Ну, ладно, завтра утром вы со Светланой Рабинович покажете мне финальную сцену из «Коварства и любви». Вот тогда и решим вашу судьбу…».
До сих пор Гуляев с содроганием вспоминает этот момент:
– Десять вечера. Библиотека закрыта. Театр закрыт. А утром показ. Где в Кудымкаре взять Шиллера? Книгу всё-таки у кого-то нашли. А главное, нашли здание с хорошим высоким крыльцом, где горела лампочка. Перелезли через забор и репетировали под этой лампочкой полночи, пока хватило сил. Утром сыграли. Ничего больше не помню. После этого показа Андрушкевич меня взял. Но ещё три года в институте он будто испытывал меня на крепость, на выносливость. Потом уже я понял, что он не просто воспитывал курс, он формировал новое поколение коми-пермяцкого театра. Он искал среди нас будущего режиссёра. Испытав меня, стал натаскивать, водить на свои репетиции в театр. И «Снегурочка» у нас на курсе возникла не случайно. Андрушкевич мне вдруг говорит: «Ну-ка, давай, игрище организовывай, как там у вас в снежки играют?» Я-то не знал, что буду режиссёром. А он знал. Он воспитывал меня как режиссёра, как будущего руководителя, исподволь, постоянно преподавал мне какие-то уроки, отнюдь не книжные. Но и пощады не давал. Я уже Берендея играл на третьем курсе, а он меня предупреждал: «Будет тройка – выгоню». Всю жизнь я храню в сердце глубокую благодарность Владиславу Станиславовичу Андрюшкевичу. Он учил нас профессии, но он и учил нас быть людьми.
Молодая смена первой национальной студии приехала в родной театр в 1963 году, а его уже почти что не было – стояла разобранная коробка. Нужно было решать – или работать на износ, мотаясь по сёлам, пока здание ремонтируют, или «доносить» театр, как доносят старое платье, и закрыть. Решили работать по сёлам. Это был самый настоящий театральный экзамен. Нетеатральным людям трудно представить, что такое 730 спектаклей за календарный год (при отсутствии стационарного помещения) в холодных колхозных клубах, лагерях и школах. В том же году Гуляев стал очередным режиссёром. А когда через пару лет директор театра А. Ярков предложил ему пост главного, отказался – считал, что ещё не дорос. Но с 1969 года начался долгий 30-летний путь Владимира Дмитриевича Гуляева сначала в ипостаси главного режиссёра, потом художественного руководителя. Свой актёрский талант (а Гуляев был разноплановым актёром с большим обаянием) он вынужден был принести в жертву обязанностям руководителя. Всё чаще режиссёр брал верх. Всё яснее он понимал, что надо строить театр, как строят добротный дом, где у каждого – своё место, где всё прилажено надёжно и крепко.
Гуляеву удалось этого добиться. Входя в театр, невольно чувствуешь дух несуетной, уверенной в себе силы. 70-80 годы прошлого века были золотой порой Кудымкарского театра и театральной судьбы Гуляева. 42 актёра было в труппе. При этом три четверти с высшим театральным образованием! В 1981 году в театр влилась Вторая ленинградская студия, выпускники которой сегодня составляют актёрский костяк. Именно в 81-м Гуляев поставил свою знаменитую «Снегурочку», которую решили вывезти на фестиваль Островского в Кострому. Приехали с директором театра А. Ярковым за два дня до выступления и услышали в коридоре пренебрежительные слова, типично великорусское хамство: «Какие-то узкоглазые приехали». Сердце сжалось от обиды и унижения. После спектакля в зале повисла напряжённая тишина: «Неужели провал?». И вдруг шквал оваций! Спектакль потряс зрителей удивительным сказочным ладом, музыкальностью, буйной языческой силой, давно забытой в театре гармонией.
Какую «Вассу Железнову» поставил Гуляев! В театре всегда были женщины крупные, фактурные, этакие Пашенные. А он взял на роль Вассы маленькую, хрупкую Котельникову. Поначалу она сопротивлялась, репетировала, стиснув зубы. И сыграла… несчастную мать, родившую больных, неудачных детей. На таком нерве сыграла, на такой дикой боли, что это снова поразило всех.
Целый цикл военных спектаклей, поставленных Владимиром Дмитриевичем в разные годы, был пронизан горечью детских воспоминаний и той генетической памятью о войне, которая присуща нашему народу.
«Когда провожали молодых парней на войну, городская площадь возле театра была заполнена телегами, повозками из всех деревень. Стоял всенародный плач, стон непрекращающийся…»
Этот плач Гуляев помнил всю жизнь. И всю жизнь ставил строгие, трагически лаконичные спектакли о войне.
Приезжая в театр в последние годы, я видела, что Гуляев всё больше держится в стороне, на обсуждениях отмалчивается, даже сидит один, как бы отстранившись от всех. Никогда он не жаловался, всегда держался с достоинством, но изредка в разговорах пробивалось отчаяние, тоже какое-то сдержанное, нетеатральное. С тех самых пор Гуляев для меня – образец мужского достоинства в режиссёрской профессии, которая по определению всё же мужская.
Но всё больше бабьих черт в мужчинах, исполняющих в театрах роль режиссёра, всё больше кликушества, позёрства. А сколько стенаний и жалоб на всё, сколько жлобства! Гуляев себе этого никогда не позволял. Он выдержал, не сломался. Сохранил театр в тяжёлые времена. И понял, что устал безмерно. Сказалось и просто многолетнее напряжение – к этому времени он поставил в театре 160 спектаклей. Но ушёл он, услышав первые намёки жаждущих обновления. Ушёл за год до наступления нового века. Красиво, достойно, по-прежнему поддерживая с театром кровную связь, приезжая из Перми – раз в год – на постановку. Медленно, малозаметно для всех, он рвал по ниточке те крепкие узы, которыми судьба привязала его к тому чуду, которое мальчиком увидел через щёлку в дощатом театре своего любимого города. С Гуляевым из театра ушло что-то значительное, неуловимое, что трудно обозначить словом. А может быть, и не надо обозначать.
Фото: архив театра
Проект «В мире театра» реализуется при поддержке Фонда грантов губернатора Пермского края
