Невысокая, сгорбленная почти пополам баба Шура открывает дверцу стоящей посреди комнаты буржуйки – такой же старенькой, как она сама.
Около минуты (хотя кажется, что дольше, поскольку движения бабы Шуры нерасторопны) хлопает живот руками – ищет на платье карман. Нащупав, достает из него коробок спичек.
В доме прохладно, словно в сенях.
Коробок баба Шура открывает не спеша. Также медленно огрубевшими, покрытыми морщинами пальцами достает из него спичку, чиркает ею о коробок, спичка вспыхивает и моментально угасает. Баба Шура в поиске печки вытягивает руки вперед и щупает вокруг себя пространство. Отыскав печку, бросает в нее бракованную спичку, достает новую и снова чиркает. Спичка снова тухнет. Баба Шура достает из коробка третью.
— Давай помогу, Шура-баб, — предлагает свою помощь хозяйке зашедший в гости односельчанин Василий Федосеев.
— Ог (нет – перевод с коми-пермяцкого языка), — отмахивается она.
Третья спичка не тухнет. И баба Шура поджигает ею бумагу, просунутую межу поленьями в печке. Когда огонь разгорается, женщина закрывает дверцу печки, снимает сверху покрытый черной сажей чайник, который когда-то был голубого цвета, и уносит его на кухню. Идет не спеша, вытянув одну руку вперед.
Баба Шура живет в типичной, деревенской избе. В избе одна комната. Слева от входа стоит русская печь, рядом с ней лавка, диван да стол. Кухня ограждена перегородкой. Вход на кухню завешан яркой цветастой занавеской.
В доме грязно. На полу валяются щепки, полиэтиленовые кульки, кусочки грязи, занесенные, по-видимому, уличной обувью. В доме баба Шура ходит в сапогах. Гостей тоже просит не разуваться.
Уже двадцать лет хозяйка живет одна. Муж умер. Детей у них не было.
— Но мы все ей помогаем, — заверяет Василий Федосеев, а после спрашивает у бабы Шуры, гремящей на кухне посудой, чем ей помочь.
— Ничем, — кричит с кухни та.
Ослепла баба Шура тоже двадцать лет назад. Из-за коровы. Та ее «своим рогом тыкнула в глаз».
— Кровь была. Операцию в Кудымкаре делали. Но все равно видеть не стала, — не торопливо, проговаривая каждую букву в слове, рассказывает баба Шура. Она выходит из кухни и, нащупав стул, садится на него.
— Тогда и муж меня оставил. Умер. Он на войне был. Раненый был. Детей у нас с ним не было. Я ведь с ним начала жить, когда мне 45 лет было, — объясняет хозяйка.
— А зачем вы это спрашиваете? – интересуется она.
— Корреспонденты это, из города приехали, — говорит ей Василий Федосеев.
— Да? – удивляется она и выпрямляет сгорбленную спину, а потом ловко, и даже в какой-то степени кокетливо, словно молодая девушка, закидывает одну ножку на другую и впервые за время общения улыбается.
— Я ведь почему с мужиком то раньше не стала жить? С мамой жила. А она жеников не пускала. А уйти самой к женикам , я не ушла. Мать-то жалко было оставлять, — объясняет она.
Несколько минут баба Шура молчит, белесые глаза опускает в пол, снова горбится и из молодой девушки-кокетки превращается в дряхлую, беспомощную старушку. А потом вдруг неожиданно начинает читать молитву.
— Господи Иисусе… , — распевает она.
Василий Иванович шепотом объясняет, что баба Шура знает все молитвы. И жители Пуксиба ходят к ней как к священнику в церкви. Родится ребенок, например, идут к ней, она в благодарность за рождение малыша читает молитву. Женятся кто – тоже идут к ней. Она молиться за молодоженов.
Молитвы, как говорит, выучила, когда еще видела. Они сейчас ее поддерживают. А вообще, как говорит «взаправду», жить ей одной не так уж и тяжело.
— Деньги платят, покупай продукты, вари да живи, — снова улыбается она, закидывая одну ножку на другую.
